>>>>

Oct. 17th, 2005 09:43 pm
chelovechets: (Default)
Я привез с собой в Москву небольшой фотоальбом. Воистину, нет ничего у нас, кроме прошлого.

смотреть )
chelovechets: (Человечец)
>>>>

дурак, — стараюсь быть красноречивым,
чтоб показать тебе, чего ты лишилась.
Все эти боли фантомные, впрочем, —
лишь поиск причины,
которая колет из сумки
остро заточенным шилом.

Право, как маленький. Сколько можно. Проехали. Хватит.
Выбор ведь этот я сам тебе сделать позволил.
Но тишина эта —
вакуум звука, в уши заложенный ватой, —
невыносима,
в сравнении с ней даже шило не колет.

…господи, как же ты близко и молча, — руку не вытянуть.
В горле застрявший комок не даёт сглотнуть пиво.
Кто теперь свяжет морскими узлами все эти события,
чтоб оправдать преступления, совершенные без мотивов?

Было ли, думаешь, счастье настолько уж близким? Вряд ли.
Раз выбрало выход оконный.
Ты, дорогая, не жена декабриста
и даже —
не Сара Коннор.



>>>>

Раскрыть окно Microsoft Word и выброситься.
А ты — наблюдай. Можешь даже зачем-то написать ответ.



>>>>

Боюсь устать. Панически боюсь, что привкус безразличия подступит к горлу. Когда нет сил подумать ни о ком, — и дверь пинком. Напыщенная гордость, не иначе. Когда вдыхаешь теплый воздух с гарью, и крикнуть хочется: довольно! проиграли! и следующая партия без нас… Из-под кольца отдать кому-то пас — усталость, что тут скажешь, — порыв, ребячество… И снова счет сравнялся — по нулям. Боюсь. Чего боюсь? Боюсь СУМЕТЬ, сыграть наверняка, боюсь невольно пальцем ткнуть в резет. Боюсь пролить — я слишком мало пил, совсем не пил, но мучаюсь похмельем. Смотрю на лица — видно, я бывал на этих праздниках, не раз бывал, чуть раньше. Но мне не жалко продолжать себя транжирить, хоть аппетита нет, как ни крути, и я не ем, но лопаюсь от жира, — я здесь, я с вами, и отсюда не уйти. Наш всуецид — всего лишь — некуда деть пулю. Не разобрать, кто честен, кто блефует, когда — ни да, ни нет — перезагрузка, — мол, лучше не сыграть. А я боюсь. Боюсь простить их всех и оправдать.



>>>>

Болтали с ним, помню, намедни. Он мне себя рассказывал, рассказывал, что-то там попутно обо мне спрашивал, досадовал, что отвечаю неохотно, а мне бы слушать только. Он пиво тянет, сухариками хрустит, слова кубиками на стол бросает, — теперь ты, говорит, твой ход, догоняй, — а я смотрю куда-то мимо глаз, рассеиваюсь. Вот уже пиво выпито, только облака на донышке остались, а он не унимается. Три и пять, шесть и четыре, я захлебываюсь уже, продохнуть не могу, сказать — остановись, мне горько, спазмы деревянные в горле. Я мимо него смотрю, а он — в самый центр, в самое живое, и я чувствую себя беспомощным — улыбаюсь непринужденно, волосы ерошу, — потому и стараюсь ни словечка не проронить, а то, право, ну где я его искать буду, впотьмах-то! Все галдят вокруг, бутылками гремят, дымом легкие мои заполняют, — уроню слово — с меня станется — ползать по грязному полу. Ну что ты напираешь, думаю, сам ведь жалеть будешь, если расскажу. Смотри, вдруг говорит, — планета у тебя здесь, как жук майский, точь-в-точь настоящая, только, говорит, мертвая, — и пальцем ткнул. Я бы взвыл от боли, если б в глаза ему смотрел. А так — еще полкружки молчания — хлобысь! — и крошки со стола рукой сметаю. Паузы считаю. И вдруг начинаю замечать, что он все чаще замолкает, так, что воздуха вдохнуть могу, и планету мою не трогает так грубо, видать, догадался, что хоть и мертвая она, камешек, но в живое вросла, и не отторгается. Наконец он совсем замолчал и испытующе посмотрел, по-другому как-то, не знаю, как. Впадину, говорит, видишь? Я плечами жму, и тогда он заказывает водку.



>>>>

Взгляни, солнышко в рюмке с коньяком, — монеткой сияет, отверстие махонькое, добела раскаленное. Интересно, каково оно на вкус, на температуру, — обожжет язык или нет? зашипит во рту, потухнет, словно окурок на льду? Страсть как охота попробовать, ну хоть лизнуть сладкий огонек. Юркое пятнышко, скажу я тебе, — ускользает от языка… Чу! Не солнышко вроде, братец, тебе показалось, — месяца молодого скобочка, — да нет, разуй глаза, смотри внимательно! — да, ты прав, и впрямь солнышко… Так и норовит улизнуть мелкой рыбкой от губ. Ну а я догоню его, ей-богу, догоню!..
так и ловлю до сих пор
рюмка за рюмкой



>>>>

У меня в голове понедельник, к первой паре пинками разбуженный. Холодно, войти в вагон, снег с воротника и рюкзака стряхнуть, а на шапке оставить таять. Отвернуться от окна, за которым поля и заводы пролетают. Стоит на приступочке, в окно уставился, губёшку нижнюю оттопырил, на стекло дышит, мальчишка щупленький, кажется, тронь — переломится. Дети, нелепые существа, чему-то своему смеющиеся. Метет за окнами, заносит всё белым цветом. И стаи ворон мечутся клочьями копировальной бумаги. Сижу шапку в руках тереблю. Газетчики кашляют ценами на расписание электропоездов, попрошайки нестройными голосами выпевают взрослые песни. А я не слышу, музыкой уши заткнул грохочущей. Дядька, всем направо и налево раздающий Евангелие, он тоже тебя не слышит, Господи, — он себя только слушает. Старушка пробирается по вагону, тоненько что-то церковное напевает, замолкает, когда ей мелочь дают, спохватывается, крестится… Заспанные женщины с огромными пакетами, громоздкие мужчины, стесняющиеся своей полноты. Студентка, торопливо перечитывающая конспекты, — у меня даже нет сил достать тетрадку. Ожидаешь контролеров, но часто остаешься с непробитым билетом, заложенным в книгу… Слышу важное что-то, надо блокнот достать, несподручно, поэтому не достаю, повторяю про себя много раз, чтобы не забыть. И каждый здесь на своем месте, коробки с нами тянут по рельсам.

И кто-то еще.

И мы все едем, и каждый думает о том, что слышит, слышит ведь тебя. Но никто не говорит вслух. Все с тобой один на один. Будто ты собираешь нас всех — побеседовать, — но каждому говоришь на ухо. А если представить… фрукты на рынке по снегу, в грязь затоптанному, рассыпались — торговка ящик ненароком опрокинула… и у всех звонят мобильники… Ехать и думать о Божьем промысле, — о том, что ты выходишь на промысел. Прогнозы безумны, пульсирует зуммер. Так и идем мы по одному, балансируя на тропке между тазиками пустот. Каждый здесь хотел бы быть Геростратом, невзирая на то, ЧТО для этого нужно растратить. Два на ниточке, два на паутинке, паутинка обрывается — Боже правый, как же сложно не усомниться! Моя молитва, Господи, — страх перед тобой, когда бумагу в ярости раздираю буквами, когда в окно отворачиваюсь от тебя. А вдруг возьмешь и осерчаешь, что я тебя не слушаю, подойдешь и выдернешь наушники взрывом.




>>>>

Я не вынесу, не вынесу, еще один щелчок, одна капля, один твой всхлип, хлопнет форточка, сквозняк дворняжкой у двери заскулит, ложка об пол звякнет — тогда вдребезги, горстью камешков. Не вынесу, стакана воды беженке не вынесу, — наверняка она тобою окажется, — дверь захлопну, на цепочку, комод придвинуть для верности, не впущу тебя, звони, сколько влезет, окна зашторены, телефонный провод из гнезда выдернут, зеркала темнотой занавешены, — хоть убей, не впущу тебя в своё добровольное заточение. Я не вынесу, покойницу из головы не вынесу гусеницей в мешке простыни, скелетом в шкафу оставлю, рядом с ней останусь, слушая, как дождь барабанит снаружи, слушая, как крик твой собирается в лужи, слушая ложь о том, что я тебе нужен, ты колотишь в дверь — бешено пульсирует внутри кукла, утыканная иглами. Не стучись, уже не открою, говорил же, если выпущу, то уже не вернуться, но ты же не слышала, ты никогда не слышишь, — печенья к чаю купить, маме позвонить, чтобы не беспокоилась, Борхеса у Лены забрать, — говорил же, отложи хоть на день, хоть на час, хоть на сколько сумеешь. И не плачь у дверей, всё равно не пущу, ключ в унитаз смою, не открою. Что ты здесь оставила важного, чтобы вновь заглянуть мне пришлось в незнакомые зрачковые скважины? Добровольное одиночество, когда деться от собственной боли некуда, да и не очень-то хочется, когда голуби писем моих застревают на шатких карнизах, когда холодом лютым заливаю соседей снизу, — какой, к чёрту, евроремонт и звонки в милицию, когда только и мыслей, как ухитриться мне позабыть всё на свете, отформатировать все дискеты?! Я не вынесу этого пульса, выплесну, крови мало во мне останется, вся пятнами сочными выступит, их не скрыть на бинты разорванной простынью, они пеплом осядут, снегом отцовской проседи, они выцветут вместе со старостью моей выдуманной фотографиями пасмурными, пылью, что хранилась за пазухой, тревожной памятью о тёплой бесконечной осени. Мне не страшно, что имя моё забудется, выгорит, мне не страшно его потерять, забавляясь глупыми играми, — а до тех пор под ноги смотреть буду пристально, небоскрёбные волны встречать на пристани, принимать мишенью сердца случайные выстрелы и страницы недописанные перелистывать. А ты выстоишь, ты уж точно выстоишь, словно фраза случайная, в блокнот чернилами вписанная, потому что лопнула в тебе осколками и искрами лампа раскалённая электрическая. Не стучи, уходи, убирайся, не пытайся что-то объяснять оставленными в дверях записками, этот сор в одиночку отсюда не вымести. Во мне что-то стучит часовою бомбою, словно держит потоки слов, перекрытые тромбами. Я не вынесу, вещей из горящей квартиры не вынесу, но если ты не уйдёшь, не останется шанса отсюда мне выбраться. Я хочу бросить здесь самое невыносимое, чтоб к чертям всё сгорело, выветрилось.




БЕЙ

Бей словом, друг!
Мазила... Мимо.
Со мной борьба — лишь пантомима.
Твой бой — без правил,
но без рук.
Наш бой — театр друг для друга,
дешевый стимул.

Впервые в жизни на воротах
стою. К тому же — на твоих.
Считаю пятна — раз ворона,
два, три, пятнадцать...
Бей в сверхкрик,
сожми в кулак
истошный звук,
насколько хватит децибел.
Футбольный мяч — случайных слов
прозрачный сгусток — как пробел,
застыл булыжником.
Терпел? Терпел.
Теперь вот бей
в ворота своей дикой боли —
пусть они вздрогнут штангой брови —
пробей ухмылкою прищур.
А я нарочно пропущу.

Осел на землю.
Обхватил
руками голову
и вздохом
глубоким — вязким жидким оловом —
разлил
молчание вокруг.
Тёр переносицу.
Послушай-ка, Георгий, друг,
воистину — Победоносец,
твой первый змий лежит заколотый.

Ни дать ни взять — стесал опять
пожар, что не успел зажить.
Стакан воды моей души —
держи, дружище.
Выпей лучше:
пожар навечно не потушишь,
а жажда — мучит.

Игра окончена.
Фингалом
над нашим югом
вспухло лето.
Игра не стоит поражений,
но проиграть её друг другу —
не есть ли общая победа?

2004




>>>>

Застрелиться? Успеется.
Эпос окончен.
Досихпорное детство —
надменное счастье.
Но когда неуклюже
завалится в окна,
проклиная погоду,
июнь многопастный

и, потупив глаза,
он промолвит: Zed’s dead,
то проколет звонок
истеричный квартиру;
принесут мне лекарство
от всяческих бед.
Неохотно проснусь
и заплачу — всемирно.

Остаюсь без часов,
без минут, без мгновений,
где фиаско — с ума сойти! —
драмоторговцев
облекает сакральность
в любовь при размене,
дразнит съеденным персиком
спелого солнца.

Как пробьет да протянет
подвальная сырость,
комарами звеня
над помойным теплом,
акустический бог —
в водолазке навырост —
бертолетову соль
съест с халтурным стихом.

Всё к нулю. Застрелиться?
Успеется. Пульсом
озорная зима
с кровью высосет мысли.
И прохлада в окно мое
линзой вогнулась —
двухведерная зябь
на весах коромысла.

Укатал Эверест
сивку-бурку. Укусом
степлер лихо пришил
меня к черновику.
Ты стреляешь, а пули —
в сметану. Я струсил...
Поделом буратиной
повис на крюку.

Птица-Синька меня
изрифмляет дотла.
В темноте обреченно
шагаю вперед…
Одному Богу ведомо,
кто мы. Но длань
своей помощи нам
он уже не дает.

Застрелиться? Успеется.
Ямбы — наотмашь.
Словно рябью — в глаза
шпалы грифа. Останься:
потолкуем о жизни/любви,
пока возраст
нам с тобою мешает
над этим смеяться…

Вдруг очнешься: «О боже,
зачем мы поймали
в водоеме небес
черепаху луны?!»
Вся любовь — на бумаге,
а значит — формально.
Только звезды бьют током,
а значит — зря ныл.

По крестящимся улицам
бегает ливень;
и безжалостно стрелка
чеканит сезоны,
будто нет и не будет
всех этих обидных
невзаправдашних снов
и стихов моветонных.

Отчего ты печальна,
как паспортный снимок? —
из-за маски не чуешь
моих поцелуев.
Лесбиянка-тоска
либо смоется, либо
поднесет пистолет мне
с последнею пулей.

Эх, не будет кина, —
мир остался на месте,
он срифмован и выслан
по всем адресам.
Как губительно счастье
живое доверить
нам с тобой — мастерам
попаданья впросак.

И опять — словно в стену —
ныряю в глухое
равнодушие сломан-
ного телефона.
Постепенно привык
находиться вне зоны
Вашей жизни/любви…
Застрелиться? Не стоит.

2003

January 2017

S M T W T F S
123456 7
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 02:32 am
Powered by Dreamwidth Studios